Морпехи / Jarhead

Сюжет

В далеком 1989-м, слушая, как похожий на рака усатый сержант почти слово в слово тарабанит хрестоматийный сержантский монолог из «Цельнометаллической оболочки», новобранец Своффорд (Джейк Гилленхол), как положено, тянется в струнку, вопит «сэр-да-сэр» и, кажется, как и мы, не понимает, в чем тут дело — Кубрик ли так все точно угадал про сержантов или всем сержантам вместо учебных фильмов теперь показывают Кубрика. Cержант в итоге дает ему по лбу — но дальше герою в основном везет. За спокойный взгляд его определяют в снайперы; дают напарника (Питер Сарсгаард), так похожего на него повадками, что полфильма подозреваешь в нем галлюцинацию. Саддам нападает на Кувейт, и Своффорд полгода сторожит саудовские нефтяные вышки: играет в потемкинский футбол в противогазе перед съемочной группой CNN и волнуется, что любимая девушка его не дождется (хотя что волноваться — понятное дело, не дождется). Он попадает и на настоящую войну, но та оказывается какой-то апокалиптической скукой — с черными песками, залитым нефтью небом и постоянно отсутствующим противником. Просто кого-нибудь убить — чтоб, как в книжке Камю «Посторонний», которую герой читает в учебке, «постучать в дверь несчастья короткими ударами выстрелов» — даже это на этой войне оказывается большой проблемой.

Рецензия

Пока американцы заняты сиюминутными вещами, англичанин Мендес («Красота по-американски», «Проклятый путь») с упорством, достойным, быть может, лучшего применения, снимает новую американскую классику. В каждом следующем фильме делая шаг не вперед, а в сторону, он уверенно теряет былых почитателей и вместе c тем рисует совершенно кубриковский по смелости маршрут: его короткая фильмография уже сейчас выглядит архипелагом из фильмов-островов — равноудаленных друг от друга и очень разных по топографии (мелодрама, самурайско-гангстерская драма, военный фильм, дальше будет, видимо, мюзикл), объединенных разве что удивительной прозрачностью воздуха над ними и не сразу очевидным сходством в выражении лиц населяющих их людей. На «Морпехах» можно долго ломать глаза, выискивая Мендеса в зернистой, засвеченной, совсем не мендесовской картинке, но в итоге он сам найдет вас: когда герой, встретив в пустыне толпу мертвецов, начинает вглядываться в их лица — так пресловутый Рикки Фиц заглядывал в глаза мертвому Кевину Cпейси в финале «Красоты по-американски». И пусть про этот пытливый, заинтересованный взгляд все не до конца еще понятно — у нас есть время: как и Кубрик, Мендес производит впечатление человека с планом работ на полвека вперед и, как Кубрика, его лучше всего воспринимать в ретроспективе.

Как Кубрик, он вряд ли дождется прижизненной благодарности: «Морпехов» в Америке — как, в общем, и везде — встретили даже хуже, чем «Проклятый путь». Ожидавшийся как первое серьезное высказывание о первой иракской кампании (тем более что выходил он аккурат к завершению второй), фильм вызвал по итогам вполне законное раздражение: люди ждали серьезного разговора, а получили луч солнца, бьющий через пластиковую бутыль минералки, и улыбочку артиста Гилленхола, который даром что весь фильм что-то говорит за кадром — главное явно оставляет при себе. За эту улыбочку, за общую театральность (кусок про «Бурю с пустыне» вообще снят в закрытом помещении и расцветкой похож на конец «Догвиля») Мендеса, конечно, ругали эстетом, звучало в его адрес и страшное слово «амбивалентный», и если англичанин осознанно целит в кубрики, он должен сейчас бить в ладоши — Кубрика всю жизнь клеймили как раз за амбивалентность.

Справедливости ради — кино и правда амбивалентное. И в начале правда возникает чувство, что человек взялся не за свою работу, что война все-таки не для Мендеса с его волшебными стеклышками, крикетными клюшками и культурным багажом. Сержант из Кубрика, «пойду долиной смертной тени», десантный взвод смотрит копполовский «Апокалипсис», подпевая в известном месте Вагнеру, прячется в карман камуфляжной куртки томик Камю (наряду с «Илиадой» и «Гамлетом» обширно цитируемого в первоисточнике «Морпехов» — мемуарах реального кувейтского ветерана, а впоследствии учителя литературы Энтони Своффорда). Перебор по части культурных ссылок сперва раздражает невыносимо — и нужно время, чтоб понять: это не режиссер драпирует свое гражданское брюшко цитатками из релевантных произведений, это время такое, когда реальность питается вымыслом, войны кроятся по мотивам антивоенной киноклассики, а люди живут — будто смотрят кино про свою жизнь. Главное в «Морпехах» — как раз это чувство не просто ненастоящей, но вдобавок еще небрежно, бездарно, совсем неинтересно сконструированной реальности, с которой вброшенный в нее человек может бороться лишь одним способом — улыбнувшись ей кривой гилленхоловской улыбкой и принципиально отказавшись ее осмыслять.

Мендес так влюблен в свои собственные каноны, что они местами работают против него. Так «Морпехи» имеют в конце минут пять совершенно лишнего времени — нужных лишь затем, чтоб закрыть картину теми же словами, с которых она начиналась (принцип, свято и не вполне понятно зачем соблюдаемый во всех мендесовских работах). На самом деле фильм заканчивается раньше — когда снайпер вскидывает винтовку вверх и, прицелившись в ему одному видимую звезду, жмет на курок — и этим выстрелом в ночное небо расписывается за себя и за того парня; за всех, кто живет, будто глядит кино про себя, и кто всю дорогу трамбует самый сложный жизненный опыт в одно простое английское слово — то, которым завершил свою многоумную творческую деятельность упоминаемый тут теперь уже точно в последний раз Кубрик и которое прекрасно суммирует впечатление от мендесовского фильма, когда спустя два часа ты выходишь с него на свежий воздух. Fuck.

Роман Волобуев, 11 января 2006 www.afisha.ru

Присылайте свои рецензии lll2@list.ru

Мои впечатления